Андрей Углицких (klavdii1955) wrote,
Андрей Углицких
klavdii1955

Андрей Углицких: ПАУК САМОВЛЮБЛЕННЫЙ, рассказ


 

Паук крайне и крайне деятелен для своих неполных шестидесяти. И к тому же - безудержно трудолюбив. Ему, как некогда Цезарю, по плечу несколько дел сразу. Он запросто может одновременно: писать очередной роман (он и сам уже давно сбился со счету, сколько же он их уже произвел на свет, изведя целые составы бумаги: сто, тысяча, сто тысяч?), отслеживать ситуацию в Интернете, строить дачу себе и козни врагам, вести сложные переговоры со спонсорами, теребить типографии (чтобы не задерживали выпуск очередного издания), плести день за днем кружева блоговых журналов и пиарить дочь-певицу, подающую надежды исполнительницу романсов, закончившую недавно "гнесинку", но все еще сидящую на воловьей шее отца своего...

Он моложав, по-военному, подтянут, предельно собран и, по-своему, артистичен. У него связная, гладкая речь (чего, порой, не скажешь о его, порой, сумбурных и полусырых текстах) и очень умные, "глубокие", как заметили бы, наверное, тут же, недалекие, но крайне экзальтированные "женщины от литературы", глаза. Про «женщин от литературы» это я, конечно же, неслучайно случайно обмолвился - Паук производит на них наособицу неизгладимое впечатление! Пуская в ход все свое недюжинное обаяние. Обволакивая им, как нитями паутины, жертву за жертвой. Честно, как Брут, заглядывая обреченным в глаза. И говорит, говорит, говорит... Ведь, он может, когда надо, и умные вещи говорить. А скажите, смеха ради, любой, даже самой умной на свете дуре, намекните только, что, "рассказ-де, ваш понравился", что, мол, "публиковать ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДЕМ" - и она пренепременно ...поверит! С ходу, безоговорочно и бесповоротно, даже если она, в принципе, адекватный, так сказать, по всем остальным позициям, вполне разумный, по жизни, человек. Заглотит наживку, даже если перед вами доктор наук, там, которая сама сталкивается по работе с краснобаями и прохвостами подобного толка едва ли не каждый божий день. И сама умеет их неплохо вычислять и «разводить». Но здесь, словно туманом мозги застилает! Башню сносит! А чему, собственно, удивляться? Брошенное вскользь, снисходительное "понравился - будем" и не на таких производило, производит и будет производить поистине ошеломляющее впечатление! О, какой музыкой звучат слова эти дьявольские, лукавые в бесстыдстве своем, посулы искусителевы эти! Сколько ждешь их, пождешь, уж и не чаешь дождаться, а они вот, тут, совсем рядышком, блям-блям и вылетели из поджарого паучьего рта, сорвались с паучьих губ, как срываются в пропасть, и уже летят уже к вам в душу, рядышком, как ангелочки или голубки!

Надо ли говорить, что герой наш не курит, не выпивает (на званых вечерах за вечер не более одного, максимум, двух бокалов… хорошего… виноградного…). Но для чего, спросите вы, Пауку так необходимо беречь себя? А для Вечности, друзья мои, для нее, для родимой, и надо… Для Будущего! Зеницы ока пуще! Поэтому наш герой вынужден вести правильный образ жизни, ибо, должен, должен любой ценой, остаться в Грядущем, тем паче, что до цели, как говориться, еще шагать и шагать...

Вот и приходиться пахать. День и ночь. День за днем. Как проклятому. Отрабатывать, так сказать, урок. В чем урок этот, чем, собственно, занимается, герой наш? А ничем, собственно, таким и не занимается – нетленку, разве что, гонит. При этом "нетленкогонение", квадратно-километрическая, так сказать, погонная выгонка текстов, обычно производится мастером живого литературного слова, и опытным "инженером человеческих душ", надомно. В своей двухкомнатной квартире, что на знаменитой набережной располагается, с роскошным видом на мост Крымский, в жилище, почти сплошь заставленном мебелью, загроможденном книгами, обклеенном старыми афишами. Привычнее, знаете ли, как-то... И стены, как говорится, помогают. Здесь у паукообразного имеется, так называемое, логово - небольшая темная комнатка-каморка (а для темных дел особо много света ведь и не нужно!). В каморке стоит все основное «рабочее хозяйство» - сетевой компьютер, сканер, принтер. Здесь Пауку никто не мешает мешать карты и выплетать.

Он - аккуратист. Он всегда все помнит, потому, что никогда ничего не забывает. В работе обычно «крутятся», как заведенные, сразу несколько текстов (до пяти, шести, бывает), находящихся на разных стадиях готовности, выгнанности. Текстопроизводитель-стахановец работает над всеми сразу, так сказать, параллельно - попеременно, легко переходя от одного к другому. Так порхают над полем за деревней, в которой когда-то вырос Паук, бабочки, или летают пчелы. Перелетая от цветка к цветку, от одного объекта к другому. Если клинит с текстом рассказа «А», скажем, писатель по этому поводу особо не парится, а тут же переходит к повести «Б», если и там не покатило - продолжает погонный метраж романа «В», далее переключается на критическую статью «Г» или еще раз возвращается к «А», «Б», «В» или «Б», «В», «А». Пришел к творческому методу своему герой наш, конечно же, не сразу, но пришел. В молодости еще изрядно мучился, зачем-то корпел, как дурак набитый, или Толстой, там, скажем, пыхтел над каждой строчкой, что-то там переделывал, чудак! Стыдно вспомнить! Итог: нуль целых и нуль десятых! Только время впустую гробил! Когда Паук мысленно окидывал себя взглядом, не теперешнего, маститого, нет, а того, молодого наивного парня из курской глубинки, того сопляка с пальцами, перепачканными чернилами, того шизика с красными от бессонницы воспаленными глазами, ему становилось смешно... Так и хотелось взять, блаженного, и шмякнуть головой об асфальт! Для ума. Пущего. И поделом - сколько же времени загубил, а? Понапрасну извел… А ведь писать это так просто. Проще простого. Надо просто научиться ...рисовать. Только не кисточками, там, или карандашами, а …словами. Что тут сложного-то? Примерно, вот так: «Паук сидел у обсиженного мухами окна, занавешенного пыльной, давно никем не стираной шторой и пристально вглядывался в текст очередного рассказа. Просидев на скрипучем табурете до часу, Паук понял, что земля круглая и отправился в магазин. В магазине было пусто, как в голове у Паука. Паук купил 300 грамм докторской колбасы, рассчитался за покупку и, не взяв сдачи, медленной, шаркающей походкой, отправился в гости к Гоголю, живущему неподалеку, в самом конце Самотеки... Гоголь с утра опять был пьян и из носа у него как всегда торчали два длинных черных волоса, наподобие сомьих усов...» И так далее и тому подобное. Часов десять-двенадцать каторжного писательского труда и - готово!

Следует заметить, так же, что не писать он не мог, в принципе. Так же, как не могут не дышать, или - не справлять нужду, скажем. При этом в наивной попытке объяснить себе самому, в первую очередь, столь любопытный природный феномен, рассуждал, очевидно, Паук, скорее всего, следующим образом: «Мы едим? Едим! Если в нас что-то входит, то должно, ведь, что-то и выходить? Поэтому-то мы и ходим в туалет. Но, если это так, а это, безусловно, так, стало быть, то, что мы ежедневно ходим в туалет - правильно? Правильно? Нормально? Абсолютно! А теперь взглянем на ту же проблему, но с творческой, так сказать, подоплеки, с изнанки ее... Мы напитываемся, напечатляемся окружающей нас действительностью? Напечатляемся, напитываемся. Значит, мы тоже ее, как бы, потребляем, духовно, психологически, но - "едим"? Безусловно – «едим»! Стало быть, по аналогии с физиологическими отправлениями, и выделять из себя что-то такое обязательно должны! Закон сохранения энергии, круговорот воды в природе! Обязаны - выдавливать из себя! Или - отливать. Ведь, если что-то входит, то и выходить дОлжно!» Таким образом, помимо Божественного начала в генезисе творчества своего гениального, Паук вполне допускал и низменное, приземленное... То есть, считал, что, в известном смысле, писательская продукция его - это некий эквивалент естественных человеческих отправлений. Более того, тщательно заботящийся о своем драгоценном... Паук с возрастом вообще начал считать писательство свое еще и сродни некоему …лекарству, своеобразному «эликсиру долголетия», пускай и, опосредовано, не напрямую, но - способствующему нормальному функционированию его, довольно крепкого, кстати, еще, организма... То есть, чем-то подобным регулярному опорожнению кишечника, того же. Или эякуляции семени. Как профилактики простатического застоя. "Застоя быть не должно!" - любил говаривать он, особенно по утрам после удачного посещения толчка.

В ходе реализации задачи собственного литературного Бессмертия Паук использовал старые как мир и потому чрезвычайно надежные технологии: повсеместного словоосеменения и самоувековечивания. Задача повсеместного словоосеменения, являясь разновидностью инстинкта размножения, решалась писателем достаточно просто: саморастиражированием своих бесчисленных произведений. Для этого активно обсиживался Интернет, окучивались типографии, а также был основан собственный журнал. Стремясь осеменить, или, выражаясь зоотехническим языком, покрыть, обслужить максимально большую аудиторию того зыбкого социума, в котором Паук имел честь жить-поживать, Паук рано осознал сугубую необходимость пиара. Необходимо заметить, что официальная литература, в лице толстожопых литжурналов как-то не очень-то жаловала нашего курского Гения Слова. Так уж повелось. Издавна. Почему-то. Серьезные писатели зачем-то не слишком серьезно относились к ушлому, нагловатому пиарщику сомнительного таланту, свалившемуся на столицу невесть откуда, из своего колодезного соловьиного рая... Едва ли за сумасшедшего, какого, не держали. За дурачка местного. Точнее, не местного… Но, при этом – терпели. Правда, не замечали (это было обиднее всего!). Бывало (Паук знал это, и знал - наверняка), ехидно посмеивались, чесали по его поводу языки о заплот. За глаза, конечно же. В глаза бы у скотов духу бы не хватило! Хотя, временами, бывало и такое, что слегка снисходили. До общения, в том числе. Дело в том, что в творческом активе Паука было и несколько заслуживающих внимания, серьезных даже, можно и так, пожалуй, сказать, публикаций, правда, все они относились к тому времени, когда он, совсем молодым еще человеком, вскоре после окончания факультета механизации Курского сельхозинститута, еще только-только начинал свой многотрудный и крестный путь на скользкой ниве порочной столичной литературы. Сложившееся положение поначалу обижало Паука, потом стало казаться ему унизительным, раздражало, а в последнее время – стало просто бесить. Вот почему, будучи членом писательского союза, Паук активно ненавидел этот самый «писательский союз»! Особенно тех, кто по мысли его, незаслуженно получил материальные блага. Включая, неограниченный доступ к тиражному станку. Незаслуженно обласканные славой бездарности! Всех мастей и жанров. Боже, как же он их всех презирал! Бездарности! А набиралось таких, по самым скромным подсчетам Паука никак не меньше четверти от списочного состава Союза Писателей! Господи, как же Паук страдал, слыша об успехах других, более удачливых конкурентов своих! И однажды придумал хитроумный, как ему показалось, план. Суть плана сводилась к созданию, как бы, собственного маленького союзика от литературы, своей личной литимперии. То бишь, литературной Империи Паука имени Великого Русского Писателя Паука! Каким образом? А вот каким – надо уйти в автономное литературное плавание! Отделиться, дистанцироваться от всей этой бесталанной кодлы. Но как дистанцируешься от реальной жизни? Толстые литературные журналы не очень-то годились: в них надо было постоянно доказывать тупым и глухим к новациям редакторам, что ты - не верблюд. Поэтому Паук пошел своим путем: основал, как уже сообщалось, собственный литературный журнал. Поначалу завел было при нем авторитетную, «именитую» редколлегию. Для респекту пущего. Ртов в двадцать. Однако и в рамках собственного литиздания, Пауку вскоре надоело доказывать своим именитым литсотрудникам, то, что никогда не нуждалось и не будет никогда нуждаться ни в каких доказательствах, а именно, тот неоспоримый никакими собаками непреложный факт, что он, Паук, и только он, один на всей планете Земля - Великий Русский Писатель! Изрядно намучившись с именитыми редакционными «свадебными генералами», Паук разогнал и эту либеральную шатию-братию, к хренам собачьим. Но откуда же тогда набраться почитателей? Выручило новое время. До России докатилась волна интернетства. Для пауков всех мастей и направлений мыследеятельности наступили воистину золотые времена. Теперь можно было вербовать адептов из среды литературных лохов, мечтающих напечататься… Неофитов нарисовалось – страсть. Работать с ними было одно сплошное удовольствие: пальчиком поманишь, текст опубликуешь, пару отзывов положительных на публикацию лоховскую организуешь, через свои литературные каналы, канальчики и канальцы, назовешь, наивного, в общении «талантливым», там, или - «настоящим писателем», глядишь, а дурачок уже твой, твой, уже твой, голубчик! Вон, уже и не трепыхается в паутинке!

Что еще любопытного. А вот что: Паук не любил фотографироваться. И никогда не брал в руки фотоаппарата. Принципиально. Началось это еще в детстве. Однажды в школу села Покровка, Николаевского района Курской области, откуда Паук наш родом, приехал корреспондент областной газеты «Курская правда». Решил очерк написать о жизни сельского края. В ходе его подготовки, корреспондентик, тот, решил сделать несколько снимков из школьной жизни. И так сделал, что у Паука на всю жизнь отбил охоту к фотографии – ослепил парнишку своей магниевой вспышкой. Да так, что зрение у мальчика стало прогрессивно падать. Еле-еле глаза оправились. Вот с тех самых пор и по сей день и носит Паук всегда, везде и всюду большие темные очки, даже ночью, говорят, никогда не снимает. Привык, говорит. Даже на свадебных фотографиях – а их-то пришлось, таки, сделать (будущая теща настояла), он - в темных очках… А уж про паспорт и говорить нечего…

Что еще странного в этом человеке? А вот что: столько уж лет в Москве-городе, казалось бы, привык ко всему. Испытал – и короткий взлет в начале своей литературной карьеры и длительное, продолжавшееся десятилетия, падение, прошел и огни и медные трубы, что называется, а ведь себя-то так и не нашел! Как выясняется… Недавно оказался в районе Курского вокзала, увидел на перроне щенка облезлого, блохастого, с сочащимися гноем глазами, трясущегося, как цуцик, от холода – и что-то, словно, в сердце стрельнуло. И повело почему-то, прямиком …к поезду курскому. Понесло, дурака сентиментального, прямиком на платформу третью. К родному поезду с голубыми вагонами. Потянуло, словно магнитом. Ноги, словно, сами понесли. До того захотелось Пауку опять туда, где поле за деревней, как цветное одеяло, вольно раскинулось… Туда, где после дождя редкие, тяжелые бусинки влаги, стекая с рябинового листа, падают на травинку хлипкую… И травинка-та, принимая за ударом удар, словно, опять и опять вздрагивает, прогибается всем своим худым тельцем, но снова и снова, в святом очистительном устремлении своем выжить, пережить лихолетье, выпрямиться пытается… И выпрямляется! Ей-богу, было такое, было! Словно, наваждение, какое, снизошло! Пнул в сердцах Паук наш щенка тогда, и, едва ли не бегом, отправился восвояси… В логово свое, что возле самого Крымского… Туда, где ему никто не мешает мешать карты и выплетать…


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment